В период 2022–2025 гг. развитие уголовного законодательства подвержено влиянию геополитической обстановки в Российской Федерации. Это привело к возникновению новых составов уголовно наказуемых деяний (например, ст. 78.1, 80.2 УК РФ) и изменению базовых положений уголовного закона (таких как ст. 48, 35 УК РФ). При этом сохраняется высокий уровень фактически не работающих норм. Так, в 2024 г. не применялась примерно пятая часть статей Особенной части УК РФ. Это может свидетельствовать не о превентивном эффекте уголовного закона, а о неэффективности и (или) необоснованности установленных правил. В правоприменительной практике обнаруживается тенденция ко всё большей автономности судебной власти, не всегда следующей букве закона. Обоснована необходимость реформирования отдельных институтов Общей части УК РФ, в частности унификации оснований уголовной ответственности (с учетом примеров УК Беларуси), уточнения форм вины, детализации положений, касающихся совершения преступлений группой лиц с вовлечением тех субъектов, которые не подлежат привлечению к уголовной ответственности. В ходе исследования обращено внимание, что расширение оснований освобождения от ответственности не привело к снижению рецидива среди осужденных за преступления небольшой и средней тяжести. При этом обнаруживается большое количество неприменяемых мер наказаний, что в целом ставит под сомнение эффективность такой системы. Подчеркнута важность информированности населения о возможности освобождения от уголовной ответственности.

В статье исследуются содержание и проблемы применения положений законодательства об акционерных обществах и обществах с ограниченной ответственностью о принятии решений коллегиальными органами управления указанных хозяйственных обществ (советом директоров и коллегиальным исполнительным органом) с использованием дистанционных электронных форм участия. Соответствующие изменения, внесенные в федеральные законы от 26.12.1995 № 208‑ФЗ «Об акционерных обществах» и от 08.02.1998 № 14‑ФЗ «Об обществах с ограниченной ответственностью» в 2024 г., стали развитием регулирования дистанционных форм участия в заседаниях (с помощью электронных либо иных технических средств), которые были легализованы после принятия Федерального закона от 28.06.2021 № 225‑ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации». Если статья 181.2 ГК РФ устанавливает общие положения о возможности проведения заседаний любыми гражданско-правовыми сообществами (и принятия ими решений), то изменения 2024 г. создали специальное регулирование именно для проведения заседаний и принятия решений дистанционно (с помощью электронных либо иных технических средств) советами директоров (наблюдательными советами) хозяйственного общества. Автор детально исследует особенности нового регулирования, отмечая его отличия от регламентации дистанционного участия в заседаниях общих собраний акционеров АО и участников ООО. Указываются также различия в подходах к регулированию между двумя вышеупомянутыми законами. В работе сформулированы выводы об основных проблемах текущего регулирования, способах их преодоления, предложения по его изменению.

Авторы ставят вопрос об организационном единстве как признаке юридического лица. На основе анализа современных объединений, таких как экосистемы, интегрированные группы, холдинги, они приходят к выводу о том, что общность, обладающая организационным единством, необязательно является правосубъектной. Если участники организационного единства желают приобрести правосубъектность (быть юридическим лицом), оно должно соответствовать установленным в законе требованиям к организационно-правовым формам общностей, допускаемых к участию в гражданском обороте в качестве юридического лица. В статье анализируются признаки организационного единства: устойчивость, наличие общей цели, координация (кооперация, иерархия), распределение функций внутри организации, единое нормативное пространство (объединенность общими стандартами), внешняя демонстрация принадлежности к организационному единству. Общности, являющиеся организационным единством, могут быть интегрированы вокруг различных ценностей, от чего зависят структура, цель и содержание деятельности общности. Принадлежность субъекта к общности, представляющей собой организационное единство, влияет на его правовой статус и правовые отношения, в которые он вступает. В частности, это имеет значение при оценке действительности совершенных безвозмездных сделок между коммерческими организациями, квалификации крупных сделок, выявлении критериев одобрения сделок в соответствии с уставом юридического лица, привлечении к ответственности за действия другого субъекта.

Конституционный принцип поддержки и защиты семьи, а также взаимосвязанные с ним конституционные новеллы 2020 г. в совокупности с утверждением Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей обусловили принципиально новый политико-правовой вектор семейно-правового регулирования. Констатируется естественная связь государства, общества и семьи, которая предполагает допустимость позиционирования последней в качестве объекта политики Российской Федерации. При этом проводится четкая дифференциация семьи как объекта государственной политики и семьи как объекта правового воздействия. В статье представлены рассуждения о специфике метода семейно-правового воздействия; рассмотрена дискуссия о соотношении императивных и диспозитивных начал в семейно-правовом регулировании; обозначены особенности влияния частных интересов на содержание метода семейно-правового регулирования; подчеркнута значимость принципа недопустимости произвольного вмешательства в дела семьи как маркера, предопределяющего специфику метода семейно-правового регулирования. Доказано, что уникальность семейного права заключается в том, что его нормы охраняют и защищают интересы участников семейных правоотношений, фиксируя правовой статус членов семьи. Аргументировано, что при изучении специфики метода семейно-правового регулирования необходимо исходить из того, что семейные отношения являются истинным объектом правового воздействия.

В статье анализируется допустимость обеспечения обязательства после его нарушения. На основе судебной практики высших судебных инстанций показано, что российское правоприменение допускает заключение обеспечительных сделок после неисполнения или ненадлежащего исполнения основного обязательства, квалифицируя такие сделки как способы обеспечения исполнения обязательств. Автор подвергает данный подход критическому осмыслению, исходя из понимания сущности обеспечения как механизма создания дополнительных гарантий имущественного интереса кредитора на случай будущей неисправности должника. Обосновывается, что обеспечительное правоотношение носит стадийный характер и предполагает возникновение до нарушения основного обязательства, тогда как его реализация возможна лишь при наступлении нарушения. Нарушение обязательства при таком понимании выполняет в динамике обеспечительного правоотношения функцию условия права (conditio iuris). Отсутствие указанной первой стадии трансформирует конструкцию, именуемую сторонами обеспечением, в иные правовые формы, прежде всего в интерцессионные (присоединение к долгу, кумулятивное принятие долга) либо в соглашение об ответственности. Проводится разграничение обеспечения и принятия чужого долга с учетом последствий для суброгации, акцессорности и банкротных процедур. Делается вывод о необходимости корректировки сложившихся правовых позиций высшей судебной инстанции и уточнения квалификационных критериев.

В статье исследуются многосторонние договоры в современном гражданском праве. Выявлены три признака таких договоров: количество сторон; единая цель у всех сторон; одинаковый объем прав и обязанностей у каждой стороны. Проведена классификация многосторонних договоров по различным основаниям: наличию общих целей, возможности правопреемства сторон в договоре, форме и т.д. Поскольку понятие многосторонней сделки, данное в п. 3 ст. 154 ГК РФ, перестало соответствовать правовой природе всех подобных сделок, в статье предлагается несколько путей решения данной проблемы: во-первых, иначе сформулировать п. 3 ст. 154 ГК РФ, введя следующее определение многостороннего договора: это соглашение, которое может быть заключено между тремя и более лицами, об установлении, изменении или о прекращении гражданских прав и обязанностей. Второй путь: ввести наряду с «многосторонними договорами» термин «договоры с неопределенным количеством сторон». Оптимальным представляется третий путь: ввести собирательное понятие «многосторонний договор», которое будет родовым по отношению к двум видам многосторонних договоров — закрытым и открытым. Введение родового понятия многосторонней сделки и видовых, отражающих особенности многосторонних договоров, позволит учесть их многообразие, поможет в решении спорных вопросов о применении конкретных норм права к отдельным разновидностям таких договоров.

В современном российском уголовном судопроизводстве широко распространилась практика наложения ареста на имущество лиц, указанных в ч. 3 ст. 115 УПК РФ, часто называемых также третьими лицами. УПК РФ не определяет ни порядок вовлечения таких лиц в производство по уголовному делу, ни их процессуальное положение. Вместе с тем их отдельные права уже закреплены в законе, другие вытекают из его смысла и фактически реализуются на практике, что позволяет говорить о появлении нового особого участника уголовного процесса и фактически формирующемся его процессуальном статусе (приобретая отдельные права стороны́ в судебном заседании, стороной он не является). Объем его правомочий в уголовном судопроизводстве определяется намерением защищать свою собственность, попавшую под риск конфискации. Для более эффективной защиты законных интересов таких лиц предлагается расширить их правомочия в процессе. С этой целью необходимо разрешить им участвовать в судебных заседаниях как по рассмотрению материала о наложении ареста на имущество, так и по рассмотрению по существу уголовного дела, в рамках которого арестовано имущество; привлекать представителей, в том числе адвокатов, для защиты своих прав и законных интересов; получать копии итоговых решений и по материалу о наложении ареста на имущество (соответствующих постановлений), и по уголовному делу (приговоров, постановлений о прекращении уголовного дела).

В статье рассматриваются как практические проблемы предупреждения и расследования коррупционных и сопутствующих им преступлений, так и основные недостатки научно-криминалистических и, шире, междисциплинарных прикладных исследований в этой области. Отмечается, что при наличии позитивных тенденций правоприменительная практика и наука еще далеки от желаемых параметров с точки зрения принципа эффективности борьбы с криминальной коррупцией. Далее раскрывается сущность коррупционных и сопутствующих им преступлений, приводится несколько их классификаций по различным основаниям. Объясняется феномен их множественности, анализируются другие ключевые понятия и научные категории. Доказано, что наиболее опасные коррупционные преступления являются высокотехнологичными, высокоорганизованными и совершаются серийно, в различных совокупностях. Их предупреждение и расследование должны обеспечиваться высокотехнологичными инструментами, опережающими закономерную эволюцию криминальной коррупции. Перечисляются средства преодоления недостатков практики и теории, определяются основные направления научных исследований в рассматриваемой области. Среди них: 1) внедрение в криминалистические методики самых современных цифровых средств и методов предупреждения и расследования, изъятия коррупционных активов; 2) соблюдение разработчиками принципа эффективности правоприменения: максимальные результаты расследования при минимальных затратах государственных ресурсов; 3) разработка новых методик расследования коррупционных и сопутствующих им преступлений: а) по группам исходя из способа и уголовно-правового критерия, б) в определенных сферах деятельности. Формулируется вывод о том, что криминалистические и междисциплинарные рекомендации следует разрабатывать в двух значениях: как самостоятельные методики расследования; как средства обновления, модернизации уже существующих методических разработок по борьбе с большинством иных, особенно организованных, видов преступной деятельности. 

Анализ судебных решений объективизирует формальное установление преюдициального признака состава ч. 2 ст. 116.1 УК РФ. Дублируя закон в части определения субъекта, обвинительные акты ограничены констатацией приговоров, порождающих судимость обвиняемого за ранее совершенные насильственные и корыстно-насильственные преступления. Указанный подход согласуется с практикой вменения составов, включающих преюдициальный признак, отсылающий к конкретному деликту, однако неприемлем при реализации ч. 2 ст. 116.1 УК РФ, конкретизирующей задействованный виновным способ, подлежащий установлению посредством выявления механизма причинения вреда. Оценив суждения ученых относительно объема преюдициальных преступлений, автор предлагает свои критерии и обосновывает необходимость конкретизации в приговоре действий, признаваемых насилием в ранее совершенном преступлении. Изученная практика отражает вариативность учета криминального опыта при назначении наказания осужденным по ч. 2 ст. 116.1 УК РФ, что было характерно и для реализации ст. 314.1 УК РФ. Проанализировав мнения ученых, оспаривающих обоснованность и игнорирование п. «а» ч. 1 ст. 63 УК РФ, и применение правил ч. 2 ст. 68 УК РФ без признания рецидива отягчающим обстоятельством, автор отмечает значимость ст. 63 УК РФ лишь для определения направленности судебной пенализации, конкретный механизм которого заложен в ст. 68 УК РФ. Отказ в учете п. «а» ч. 1 ст. 63 УК РФ нивелирует значимость соответствующего вида множественности преступлений при назначении наказания. 

Статья посвящена определению круга субъектов ответственности за вред, причиненный высокоавтоматизированными транспортными средствами (ВАТС), в условиях стремительного развития автономных технологий. Автор анализирует ключевые аспекты гражданско-правовой, деликтной и административной ответственности, возникающей в связи с эксплуатацией ВАТС, уделяя особое внимание технологической специфике, которая усложняет традиционные механизмы установления вины и причинно-следственной связи. Рассматривается эволюция нормативного регулирования в России, включая экспериментальные правовые режимы и проект федерального закона о ВАТС. Обосновывается необходимость расширения круга субъектов ответственности за счет включения не только владельца и производителя, но и разработчиков программного обеспечения, поставщиков цифровой инфраструктуры и операторов связи. Особый акцент сделан на дифференциации ответственности в зависимости от уровня автоматизации (по классификации SAE), где для четвертого и пятого уровней предлагается особый механизм распределения ответственности. Автор исследует альтернативные модели, такие как солидарная ответственность и создание компенсационного фонда, подчеркивая необходимость сохранения баланса между защитой прав потерпевших и стимулированием технологического прогресса. В заключение делается вывод о недостаточной адаптации законодательства к особенностям ВАТС и предлагаются пути его совершенствования. 

В статье рассмотрена структура методики правовой экспертизы правовых актов и дан обзор процедур и инструментов правовой экспертизы. Экспертные процедуры можно определить как действия эксперта в рамках исследования правового акта или его проекта, направленные на установление обстоятельств, существенных для принятия этого правового акта. Под инструментами правовой экспертизы предлагается понимать логические методы, технические средства или организационные приемы, используемые экспертом для проведения экспертных процедур. Автор предлагает объединить инструменты правовой экспертизы в несколько групп: 1) логические (логико-языковые) инструменты, 2) организационные инструменты, 3) технические средства и информационные технологии. Помимо этого, в качестве отдельной группы условно могут быть выделены так называемые философские инструменты правовой экспертизы — мировоззренческие подходы к ее проведению, которые влияют на выбор экспертом методик экспертного исследования. Несмотря на разнообразие профессиональных установок и убеждений, эксперты в своей деятельности должны ориентироваться на императив конституционализации законодательства, который выступает мировоззренческой основой для нормотворческой и экспертной деятельности. 

Исследование посвящено углеродному регулированию, а также правовому обеспечению климатического проекта как комплекса мероприятий, позволяющих снизить углеродный след производственной деятельности, увеличить объем поглощения (секвестрации) парниковых газов или уменьшить их эмиссию. Возможность реализации углеродной единицы, выпущенной по результатам климатического проекта, и получения дохода с ее продажи — эффективный экономический стимул для принятия инициативных мер к достижению баланса эмиссии и поглощения. Между тем правовые нормы не позволяют без сомнений отнести верифицированный результат климатического проекта к одному из видов объектов, указанных в ст. 128 ГК РФ, поэтому остается неопределенным круг гражданско-правовых договоров, заключаемых в отношении указанного блага. Климатический проект сейчас является неким статусным мероприятием для крупных рыночных игроков. Законодательство об ограничении выбросов парниковых газов, как представляется, сужает круг субъектов, участвующих в снижении углеродного следа, устанавливая чересчур высокий порог для входа на углеродный рынок. При этом деятельность иных субъектов, неспособных нести расходы, связанные с официальной регистрацией и реализацией климатического проекта, но добровольно повышающих секвестрацию парниковых газов, никак не стимулируется. В статье анализируется правовая природа углеродной единицы как иного имущества и выдвигаются предложения по расширению круга лиц, чья деятельность может способствовать снижению глобальной температуры.