В условиях санкций в отношении российской транспортной отрасли порядок заключения, исполнения и прекращения договоров финансовой аренды (лизинга) воздушного и водного транспорта в России меняется. В статье анализируются квалифицирующие признаки договора финансовой аренды (лизинга) воздушного и водного транспорта, так как правовая квалификация имеет решающее значение при распределении риска ухудшения или гибели транспортных средств, при установлении прав и обязанностей сторон договора. Обосновывается вывод о том, что договор по правовой природе представляет собой договор финансовой аренды (лизинга) или договор бербоут-чартера с последующим выкупом (договор бербоут-чартера на условиях лизинга), если лизингодатель приобретает транспортное средство для лизингополучателя у продавца по договору поставки, а также когда водное или воздушное судно изготавливается по договору подряда. Автор разъясняет варианты согласования специфических условий договора финансовой аренды (лизинга) воздушного и водного транспорта для соблюдения баланса интересов сторон, выявляет гражданско-правовые механизмы, способные стимулировать хозяйствующих субъектов транспортной отрасли к заключению и надлежащему исполнению договоров финансовой аренды (лизинга) воздушного и водного транспорта.

Статья исследует угрозы суверенитету Российской Федерации, которые связаны с недобросовестными практиками иностранных интернет-платформ (цифровых платформ). Анализируются подходы к противодействию таким практикам с учетом общественного мнения и оценки их общей эффективности, а также их влияние на протестный потенциал российского общества. В научный оборот вводятся данные о новом законодательстве США, подтверждающем существование политической цензуры, которую реализуют крупнейшие мировые интернет-платформы. Восполняются пробелы в оценке влияния иностранных интернет-платформ на информационный потенциал России, предлагаются новые инструменты по противодействию цензуре со стороны таких субъектов. Применение предлагаемых инструментов даст возможность снизить протестный потенциал и повысить доверие к государственной цифровой политике, сохранить конкурентный характер российского сегмента сети «Интернет». Предлагается повысить уровень и качество участия гражданского общества в выработке политики по повышению информационного потенциала с целью защиты суверенитета России в киберпространстве.

В статье представлен анализ практики обращения с электронными доказательствами (ESI) в гражданском процессе США. Выделены ключевые элементы их раскрытия: выявление, хранение, обработка, анализ и передача данных. Обоснована критическая роль режима litigation hold и метаданных в обеспечении подлинности и целостности доказательств. Показано, что неисполнение обязанностей по сохранению ESI влечет серьезные процессуальные санкции. Особое внимание уделено технологии автоматизированного анализа данных (TAR), трансформирующей подход к рецензированию документов: продемонстрирована как ее эффективность, так и уязвимость к манипуляциям (в частности, через изменение обучающего набора). Отмечено, что использование TAR требует высокой технической подготовки юристов и вызывает споры о допустимости раскрытия алгоритмов. Подчеркнута необходимость предварительной договоренности сторон по вопросам форматов передачи ESI и защиты конфиденциальной информации. В статье критически оценивается высокая стоимость e-discovery и указывается на риски, связанные с неравенством доступа к технологиям. Анализ американского опыта раскрывает потенциал и ограничения цифровых инструментов доказывания и может служить ориентиром для реформирования аналогичных процедур в российском гражданском процессе.

Статья посвящена особенностям правового статуса профессиональных участников инвестиционного рынка, которые играют значительную роль в процессе перераспределения потоков финансового капитала, что особенно ярко проявляется при взаимодействии с населением. От надлежащей правовой регламентации деятельности профессиональных участников зависит не только качество оказываемых ими услуг, но и стабильность инвестиционного рынка в целом. В самом общем виде деятельность этих субъектов состоит в том, что они на квалифицированной основе оказывают содействие инвесторам и реципиентам инвестиций в процессе совершения сделок, обеспечивающих инвестирование. Между тем современный инвестиционный рынок не является статичным и на нем постоянно происходят изменения, такие как цифровизация, трансформация его структуры, смещение границ между функциями его участников и др. Обозначенные факторы необходимо учитывать и при правовом регулировании отношений в данной области. Автор приходит к выводу, что деятельность профессиональных участников подлежит специальной регламентации в целях стимулирования инвестиционной деятельности, обеспечения ее безопасности и прозрачности, а также снижения негативных последствий, возникающих на инвестиционном рынке. В связи с этим законодатель предъявляет повышенные требования к таким участникам. Они касаются организационной формы, финансовой устойчивости, внутренней структуры, лицензирования, наличия специальных реестров, запретов на совмещение отдельных видов деятельности, деловой репутации.

К уголовному праву, предусматривающему наиболее строгие меры государственного принуждения, предъявляются повышенные правовые требования. Эффективные ограничения по отношению к уголовному праву не могут формулироваться на уровне федерального закона или содержаться во внеправовых источниках. Современное понимание правового государства предполагает ограничение уголовного права посредством конституционных положений. Комплексная конституционализация уголовного права одновременно учитывает права субъекта ответственности и потерпевших, не допуская избыточного и недостаточного принуждения. Формальной целью конституционализации является поддержание такого состояния уголовного закона, при котором он не противоречит конституционным требованиям. Сущностно это обеспечивает индивидуальные и коллективные конституционные права путем определения конституционных пределов уголовного закона, внутри которых действует правотворческое усмотрение по выбору оптимальных средств воздействия. Прямое действие конституционных норм исключает принятие неконституционного уголовного закона, неконституционное правоприменение и неконституционное правопонимание. В статье дано понятие конституционных основ и раскрыта логическая структура таких норм, адресованных законодателю и правоприменителю. По своему характеру они лимитируют или легитимируют уголовно-правовые и уголовно-политические решения, а приоритет отдан ограничивающим предписаниям. Содержательно конституционные основы преимущественно представлены негативными обязательствами государства в сфере уголовного права.

В статье анализируется признак совместности преступления, совершенного при неосторожном сопричинении вреда: подходы к определению совместности, варианты внешнего проявления в зависимости от вида неосторожности, материально-правовое и процессуальное значение. Посредством анализа судебной практики и теоретических позиций обосновывается, что простое «совпадение действий» и «стечение причинных связей» не образует подлинной совместности, ключевым признаком которой является сознательно-волевое взаимодействие между субъектами. Особое внимание уделяется различиям совместности при умышленной и неосторожной форме вины, в том числе при легкомыслии и небрежности. Автор отмечает, что особенностью совместного характера неосторожного преступления является его проявление на фактически допреступной стадии, не представляющей уголовно значимого интереса в случае ненаступления предусмотренных уголовным законом последствий. Отдельное рассмотрение получает вопрос о квалификации неосторожного деяния в качестве совместного преступления при неосознании сопричинителями общественно опасного характера совершаемых действий (бездействия). В завершение статьи раскрывается значение совместного характера неосторожного преступления и его влияние на индивидуализацию наказания сопричинителей, единое производство по уголовному делу в отношении всех виновных лиц, гражданско-правовой порядок возмещения ущерба, причиненного преступлением.

В статье обосновывается потребность в детальной регламентации вопросов, связанных с обеспечением права каждого на судебную защиту на территориях, где временно действуют особые правовые режимы. Необходима разработка внутренне непротиворечивой, учитывающей конституционные гарантии прав личности (с минимальными допустимыми и разумными ограничениями) уголовно-процессуальной политики и основанного на ней законодательства в период действия чрезвычайного, военного положения. С учетом современных реалий законодательство о судоустройстве, уголовно-процессуальное и иное процессуальное, а также регулирующее деятельность отдельных правоохранительных органов законодательство должны предусматривать специфику осуществления правосудия в особых условиях. Важно определиться с вектором развития законодательства, которое подлежит применению на отдельных территориях в период действия особых правовых режимов. Возможными направлениями могут являться: передача полномочий по расследованию всех или значительной части уголовных дел на соответствующих территориях без соблюдения персонального признака подследственности военным следственным органам с последующим рассмотрением военными судами; рассмотрение уголовных и иных дел общегражданскими (территориальными) судами с изменением территориальной подсудности; разработка и принятие автономного военно-судебного законодательства, предусматривающего особую структуру органов досудебного и судебного производства, особенности расследования и рассмотрения уголовных дел в военных судах в условиях особых правовых режимов. В целях реализации права на судебную защиту необходимо также предварительное научное определение, а затем и законодательное выделение нового вида подсудности — подсудности особых правовых режимов.

Статья посвящена теориям нормативных коллизий аргентинских философов права Е. В. Булыгина и К. Э. Альчуррона. Руководствуясь методологическим принципом толерантности Р. Карнапа, названные мыслители создали две разные теории нормативных систем и нормативных коллизий, одна из которых в их терминологии может быть обозначена как гилетическая, а вторая — как экспрессивная. Научное творчество Булыгина и Альчуррона во многом шло в полемическом диалоге с Г. Кельзеном, соответственно, на обе теории заметное влияние оказали идеи классического и позднего чистого учения о праве. В центре внимания ранней, гилетической теории находится проблема непротиворечивости и полноты нормативной системы; при этом функцию коррекции данной системы осуществляет не только законодатель, но и юридическая наука (догматика), а понятие нормативной коллизии соотносится с логическим противоречием. Такое понимание нормативной системы и правоведения сближается с неокантианской версией теории Кельзена, несмотря на ее критику аргентинскими мыслителями. Экспрессивная теория норм, напротив, трактует нормативный конфликт как отношение двух фактов, двух волеизъявлений, одновременное выполнение требований которых невозможно. В центре внимания данного подхода — упорядочение (иерархизация) правовых норм, которое соотносится с дерогацией в смысле поздней теории Кельзена. Отдельного рассмотрения заслуживает проблема действительности неконституционных законов. Полемизируя с концепцией альтернативного уполномочивания Кельзена, Булыгин предлагает собственное решение — через разграничение понятий принадлежности нормы и ее применимости.

Технологический суверенитет Российской Федерации — одна из важнейших задач в условиях антисанкционной политики в ответ на экономические действия недружественных стран. Обеспечению технологического суверенитета страны во многом препятствует разрыв между наукой и производством. Для решения названных проблем Концепцией технологического развития на период до 2030 г. предлагается образование экосистем технологического развития, субъектами которых выступают технологические холдинги, исследовательские консорциумы как новые субъекты правоотношений по созданию и использованию высокотехнологичной продукции, содержащей результаты интеллектуальной деятельности. В ста-тье рассматриваются особенности формирования экосистемы технологического развития и ее субъектов с учетом действующего гражданско-правового регулирования, предпринята попытка построения системы субъектного состава названной экосистемы и определения значения технологических холдингов и исследовательских консорциумов и их правового статуса.

В статье предпринимается попытка характеристики права Монгольской империи, впоследствии действовавшего в ее улусах (которое автор предлагает условно называть чингизидским правом), как своего рода общего права (ius commune) средневековой Евразии. Возникнув как правовая система, регулирующая отношения в самой крупной степной империи в мировой истории, чингизидское право оставалось востребованным и после распада державы Чингисхана в государствах, которыми правили его многочисленные потомки. Источники, принципы и институты чингизидского права продолжали применяться и в государствах, считавшихся прямыми преемниками Монгольской империи или ее улусов, и в тех, которые в свое время находились в зависимости от Чингизидов, причем порой сохранялись в них даже после прихода к власти правителей, которые противопоставляли себя своим монгольским предшественникам. Автор выявляет основные государственные и правовые институты чингизидского права, которые обеспечивали единство правового пространства на территории средневековой Евразии, позволяя представителям разных государств находить точки соприкосновения, общаться на одном юридическом языке и пр. Речь идет о единых принципах правотворчества, административной и судебной практики, об использовании одних и тех же источников права, институтов в сфере управления, налогообложения и пр. Отражением статуса чингизидского права как ius commune на евразийском пространстве можно также считать заимствование отдельных его институтов в правовой практике государств, сохранявших собственные правовые системы даже в эпоху монгольского правления, в частности в Московской Руси.

В статье критически пересматриваются два устоявшихся в историко-правовой науке тезиса относительно документа Instrument of Government 1653 г. На основе анализа оригинальных изданий XVII–XVIII вв. доказано, что коллокация Instrument of Government не является аутентичным названием документа, а представляет собой более позднюю (XIX в.) исследовательскую вставку, что позволяет подвергнуть сомнению традицию перевода. Лингво-юридический анализ демонстрирует, что доминирующий в отечественной литературе перевод «Орудие управления» является семантически ошибочным и квалифицируется как «ложный друг переводчика»; аргументируется необходимость использования названий «Правительственный акт 1653 г.» или «Учредительный акт об управлении государством 1653 г.», соответствующих юридическому значению instrument как правового документа. В статье опровергается распространенная квалификация данного акта как первой писаной конституции Англии. Показано, что такой подход является историческим анахронизмом и игнорирует преемственность британской конституционной традиции, берущей начало с Magna Carta 1215 г. Обосновывается, что Instrument of Government представляет собой выпавшее звено — экстраординарный акт, легитимировавший военно-диктаторский режим протектората, который был отвергнут после Реставрации 1660 г., и не является действующим источником британского конституционного права. Документ предлагается рассматривать в рамках трехуровневой модели некодифицированной британской конституции как важный исторический памятник, демонстрирующий тупиковую попытку введения жесткой кодификации, чуждой эволюционной природе британской системы.